Оксана Мороз

Проблема, однако, заключается в том, что коммуникация это всегда взаимодействие с некоторым контрагентом, одним или несколькими. И, конечно же, это не линейная история, типа я что-то сказал, и там с той стороны только послушали и сделали. Такую коммуникацию можно назвать вещательной, и она закончилась где-то там в 20 веке плюс-минус.

Сейчас у нас многоканальная, мультимодальная коммуникация, и она рецепрокна, то есть в одну сторону работает и в другую, и взаимно. И в этом смысле, конечно же, на то, как мы взаимодействуем, влияет то, что мы получаем с другой стороны. Есть исследования, которые показывают, что, например, когда мы просим нейросетки создать какой-то продукт или какой-то артефакт, давайте это артефактом назовем, код, например, да,

И нейросетка справляется с этим с точки зрения банальной видимости хорошо. То есть мы получаем нечто, что выглядит приемлемо. Мы довольно часто не продолжаем коммуникацию. Мы говорим, типа, ну, если мы вежливые люди, и мы пытаемся использовать этот код вежливого поведения, мы такие, о, спасибо, клёво, я пошёл. Если при этом мы ведём какие-то разговоры, которые предполагают с нашей стороны...

некоторый обмен цепочками реплик, то есть нам нужно не чтобы код нам написали, а чтобы с нами что-то обсудили, то мы будем продолжать долбать эту несчастную нейросетку, пока мы дальше вариативно, пока мы не получим тот вариант ответа, который мы хотим, пока мы не почувствуем какую-то сатисфакцию от самого объема разговора и так далее.

И вот эта наша реакция, первая и вторая, это прямое следствие того, с чем мы приходим в коммуникацию, и что нам выдается в ответ, и что мы ожидаем в ответ, и как это делается. Поэтому, конечно же, говорить о том, что мы хоть что-то контролируем в этой ситуации, довольно сложно. А есть еще, кстати, одно смешное замечание, что в некоторых документах, которые описывают, как работают нейросетки, их разработчики пишут следующее, что нейросетки натренированы

на общение с собеседниками человеческими так, как будто они взрослые люди, которые могут самостоятельно принимать осознанные решения. Ну, во-первых, я хотела бы задать вопрос, много вы видели таких взрослых людей вообще, в принципе, которые системно в 100% случаев именно так действуют. Во-вторых, конечно же, сама эта идея

что ты общаешься, ну ты, как условная программа, общаешься с человеком, который может принимать самостоятельные решения, осознанные, и таким образом как-то это включать, в том числе в коммуникацию, предполагает, что нет, вы взаимно влияете друг на друга, а не кто-то один хозяин этой ситуации, хозяин положения.

Я бы сказала, что довольно часто люди используют нейросетки именно как инструмент, потому что это позволяет им решать рутинные задачи и при этом не менять это своей профессией. То есть мы продолжаем оставаться в этике своей профессии, мы продолжаем оставаться самыми главными персонажами, которые, собственно, определяют, как мы работаем. Просто у нас есть какой-то инструмент, который рутинно делает проще. Ну, например, там, не знаю, составить библиографический список.

Это и до нейросеток существовали разные помощники, программы, которые прекрасно складывались с каких-то первичных данных. Вот эту вот кракозябру, которая называется библиографическим цитированием. Такие вещи. Довольно распространенная практика, которая в сознании людей, надо сказать, не воспринимается как угроза. То есть нет ощущения, что вот мы сейчас это делаем, и потом нас всех заменят. Есть идея о том, что вот есть бредовая работа, мы ее наконец-то кому-то отдали, и это прекрасно.

Есть действительно вторая категория людей, которые, я бы не сказала, что это исключительно помощники, это очень часто партнёрские отношения, но такие не совсем равноправные, но скорее соратничество такое, которое осуществляется тоже в рабочей сфере скорее, когда мы доверяем решению уже не совсем рутинных задач, а предполагаем, что есть некоторая свобода действий. То есть это не просто тупой молоток, которым мы гвоздь забиваем, а это уже микроскоп.

И гвоздь забивать им не надо. Надо уже как-то поинтеллектуальнее и поинтеллигентнее. Вот эту практику обычно я вижу у людей, которые довольно неплохо осознают, что они обладают какими-то стратегическими инструментами внутри своей профессии. То есть они понимают, что даже если какие-то тактические, не только операциональные, но и тактические решения будет делать машинка, они сами своего места не потеряют. У них есть какое-то специфическое видение, экспертиза,

визионерства, какие-то форсайт-штуки, которые они в качестве экспертизы и продают. И наоборот, они чувствуют такое освобождение. То есть, окей, ладно, есть возможность там сгрузить какую-то совсем рутинную работу ИИшкам, но есть еще возможность сгрузить что-то, что требуется делать и требует интеллектуальных усилий, но на самом деле не так интересно. Можно вместо этого попридумывать какие-то классные дезоргативные решения внутри нашей индустрии, и оно будет двигаться дальше.

Но я думаю, что очень большое количество людей, которые используют большие лингвистические модели, я бы не сказала, каждодневно, но часто, на самом деле их абьюзят. То есть, строго говоря, например, какие-то инструменты созданы для определенных задач. Если ты работаешь с инструментом, который создан для академических исследований, не надо просить этот инструмент составить юридический договор. То есть, пожалуйста, можно, но результат будет не очень хорошим.

А я вижу, как, например, люди находят один-два классных инструмента и начинают их реально использовать по любому поводу, с любым вопросом, который только возникает. С одной стороны, это очень понятно, потому что мы вообще же привыкли, мне кажется, жить в мире таких суперапов. Вот у тебя есть какая-то штука, и она закрывает все потребности. Им вот не нужно двадцатью жонглировать апками, а вот у тебя есть что-то одно. И более того, мы, опять же, мы живем в мире, который за последние...

примерно 10 лет, чуть побольше, чуть-чуть поменьше, очень сильно потерял в доверии экспертизе какой-то конкретной и очень потерял в доверии многоголосице вообще мнений. В целом люди, мне кажется, довольно устали от бесконечных разговоров. Давайте будем медиаграмотными, давайте будем выбирать источники, давайте вот это вот все. Потому что хочется, с одной стороны, какой-то

кристальной понятной чистоты. С другой стороны, от людей ты этого не добиваешься, и ты это видишь. Поэтому пусть будет хотя бы одна большая лингвистическая модель, которую я одну буду использовать, и она будет как, я не знаю, любимый сорт чипсов. Я всегда буду её выбирать, и мне не нужно будет думать, я хочу со сметаной и с луком или с солью. Я всегда знаю, что с солью.

потому что у нас есть некоторая сущность, которая нам отвечает. А мы живём в мире, где люди выстраивают квази- или парасоциальные отношения даже в том случае, когда они взаимодействуют с предметами, которые не имеют возможности с ними разговаривать.

Долбанный телефон. Спасибо большое за пример. Вот это он. То есть мы выстраиваем социальные отношения даже, например, с техникой. В том числе потому, что эта техника на самом деле с нами коммуницирует. Мы же получаем извне что-то. А теперь представим себе, что мы в этом техническом, технологическом мире получаем агента, который мало того, что как-то себя ведет, вот как долбанный телефон, так он же еще и пишет.

так он же ещё и отвечает, так он же ещё и реагирует. И реагирует он при этом мультивариативно. То есть да, он может выглядеть как дурацкая программа, которая просто даёт ответ на вопрос, но ещё и может условно производить какие-то фразы, которые будут поддерживающими. Может быть каким-то собеседником в мире тотального одиночества.

А еще надо учитывать, что в ряде таких субдисциплин и субиндустрии цифровых ведутся давно разговоры о том, что чат-боты, которые сделаны с использованием больших лингвистических моделей и всего вот этого прекрасного великолепия, это могут быть чат-боты, которые совершенно необязательно, например, только пишут.