Это тоже пока тот период Серебряного века, когда в поэзии не случился еще взрывной расцвет. (Как любые вкусовые высказывания, тем более про поэзию, это в высшей степени субъективно; может, кто-нибудь считает что лучше Блока в русской поэзии никого не было; я и сам Блока любил в позднеподростковом возрасте, довольно много знал наизусть — но это до того, как вчитался в других — Мандельштам мне был еще недоступен, а, скажем, про Ходасевича я даже не слышал. [Правда, бабушка могла иногда что-нибудь обширно процитировать — например, Кузмина, “Разве не правда” итд.; но даже не всегда могла сказать, чьи это стихи.]) Бальмонт — очень разбрасывающийся, очень плодовитый, очень много путешествовавший, очень много переведший; едва ли не лучше всего он помнится по тому, что вспоминала Ахматова (а об этом в свою очередь вспоминал Найман; двойной тулуп, тут, конечно, требуется осторожность) — “Вдруг в дверях появился маленький рыжий Бальмонт, прислонился головой к косяку, сделал ножки вот так [тут она складывала руки крест-накрест] и сказал: “Почему я, такой нежный, должен все это видеть?” Очень здравый вопрос. А, еще, конечно, бесценная справочная заметка Гаспарова, начинающася так: “Константин Дмитриевич Бальмóнт (настоящая фамилия Бáльмонт)…” *** Брюсов — один из культурных героев Гаспарова, мало про кого он писал больше; но если объем текстов про Мандельштама не удивляет, то про Брюсова, пожалуй, удивляет. Я спекулятивно думаю, что Гаспаров примерял Брюсова на себя — не гениальный, но очень трудолюбивый, и за счет этого оказавшийся важным для культуры. Только Гаспаров (опять-таки, всерьез ли — понять трудно) напрасно считал себя не гениальным. Но это другой вопрос. *** Стихотворение Анненского, по-моему, очень блоковское — хотя далеко не все его стихи близки этой поэтике. *** Про Балтрушайтиса тоже, кажется, самая известная история — как на какой-то тусовке он представился изрядно выпившему Куприну, и тот, поглядев на него мутным взглядом, сказал — “Спасибо, я уже набалтрушался” (наверное, анекдот про телеграмму со съемок, где подпись “Адомайтис” превратилась в “Одумайтесь!” — из того же источника). Мне тут интереснее всего, как человек стал поэтом на неродном языке (по-литовски он в пожилом возрасте тоже писал). *** Гаспаров пишет в сопроводительной аннотации, что “Нищ и светел” — памятник “трудных опытов” “соборности” в семейной жизни (женой Вяч. Иванова была Лидия Зиновьева-Аннибал; я посмотрел в википедии ее фотографию; джизус, в наши дни 41 год — возраст смерти З.-А. [от скарлатины] — почти детство; а выглядит она если не как старушка, то, ну, как немолодая дама). *** “Родина” Белого, к сожалению, звучит очень современно буквально всегда. *** Про Сергея Соловьева все современники-поэты и критики отзывались пренебрежительно; а мне вот этот его гимн Анадиомене нравится. 1347. Константин Бальмонт. Святой Георгий [1900] 1348. Валерий Брюсов. Раб [1900] 1349. Зинаида Гиппиус. Всё кругом [1904] 1350. Федор Сологуб. Живы дети, только дети [1897] 1351. Иннокентий Анненский. Кулачишка [1906] 1352. Юргис Балтрушайтис. Одиночество [1904] 1353. Вячеслав Иванов. Нищ и светел [1906] 1354. Андрей Белый. Родина [1908] 1355. Александр Блок. Просыпаюсь я — и в поле туманно [1903] 1356. Сергей Соловьев. Гимн Анадиомене [1906, 1909]

Ask this episode

“What did the council decide on item 42?” — answered with the speaker and the moment.

Transcript

Related