Максим Винарский

опять же употребляя слово, которого не было, гены, которые были у этого представителя в высший раз, они растрадаются в потомстве. И Дарвин не знал, что на это ответить. А ирония судьбы в том, что ответ был уже готов. В 1865 году Мендель публикует законы, книгу «Опыты над растительными гибридами», где он доказывает, что во многих случаях признаки не передаются по наследству

Цельный. Вспомните школу. Зелёные горошины, жёлтый, белый пестик. Про глаза. Глаза голые-голубые. И вот это тоже было математически доказано. Но так ирония судьбы сложилась, что ни Дарвин, ни Дженкин, никто другой Менделя не прочитали. И до конца жизни ни Менделя, ни Дарвин не знали, что они открыли в самом деле. Что действительно открыты законы наследственности. То есть вот это простейшее открытие чешского монаха, оно давало ответ на кошмар Дженкина.

Но для этого пришлось ждать действительно 40 лет, когда законы Менделя переоткрыли. А вот в конце 19 века это было действительно очень сильное возражение. То есть вообще не рассматривался такая ситуация, что моряка выбрасывают на берег, его сразу убивают? Дженкин писал так, что белый человек при прочих равных условиях все равно выше. Ну, конечно, это мысленный эксперимент, но он отражал мышление, абсолютно российское мышление.

Поэтому это эпоха. И у Дарвина полно расистских мыслей. Сейчас-то ему ставят это тоже в вину. Сейчас пошла мода публиковать книжки, какой Дарвин был сексист, расист, колониалист, антисоциалист и прочее. Но это уже тоже отражение наших дней.

С точки зрения микроорганизма это фактор, регулирующий его естественный отбор. Соответственно, те доли процента, которые невосприимчивы к новым препаратам, выживают и через следующее поколение дают массовую вспышку численности. Это тоже естественный отбор.

Кто был тот человек, который подтвердил Дарвина? Можно выделить одну личность? Что значит подтвердил Дарвин? Дарвин много чего написал. Давайте конкретизировать. Давайте. Который подтвердил, что, естественно, отбор существует. Да, вот так. Их было очень много. И это было сделано уже в конце 19 века, когда стали...

поменять математические методы. Дело в том, что для того, чтобы что-то подтвердить, надо знать, что и где искать. И вот только тогда, когда начали математически точно сравнивать, скажем, погибших и выживших животных из одного рода племени, когда начали

отслеживать, скажем, с какой частотой выедают хищники улиток разной окраски, это дало возможность показать, что в природе действительно происходят селективные процессы. То есть, выражаясь грубо говоря, смерть имеет свои законы. То есть смерть — это не старуха с косой, которая косит всех направо и налево, она разборчиво это делает. То есть у каждого шансы выжить разные. Это было математически доказано.

А фактически, пожалуй, последнюю точку в этом поставил великий английский биолог и математик Рональд Фишер, один из основателей современной статистики, который создал математическую модель естественного отбора и доказал, как это происходит в популяциях. Но это уже 30-й год, рубеж 20-х и 30-х годов, когда стало понятно, что вид состоит из популяции, и популяция — это именно то, где эволюция происходит, потому что вид может расселяться на огромных расстояниях,

А все эволюционные процессы начинаются вот с этих популяций. И Фишер построил математическую модель. Естественно, там задавались исходные параметры, задавались какие-то действующие факторы. И вот в зависимости от того, какие факторы давления отбора

Мы вкладываем модель, мы получаем четкую динамику того, как, скажем, одна возникшая мутация может при благоприятных условиях распространиться в популяции и вытеснить все остальные. И вот, пожалуй, это было последнее. После 30-го года уже концепция естественного отбора получила математическое подтверждение.

Вовсе не обязательно. Вспомните Дальтона или Долтона, открытие в химии. Тогда не было известно, что атомы существуют. Вот атомные веса — это были чистые абстракции. Никто не знал, что атомы... Их открыли только в конце XIX века. Тем не менее, химики, тот же Дальтон и прочие, Бутлеров и Менделеев, они не сомневались, что вещество имеет атомное строение. То же самое и здесь. То есть, открытие ДНК просто поставило точку в споре о том, что является ли

нуклеиновая кислота носителем информации или нет. Когда открыли двойную спираль, а потом расшифровали генетический код, сомнений уже не осталось. Хотя ещё в 40-е и 50-е годы некоторые генетики считали, что гены могут оказаться абстракциями, что всё это сложнее. Вот так. То есть тут всё вытекало опять же из наблюдений, которые нельзя было объяснить никак иначе, как в случае с химическими концепциями строения вещества.

То есть замысел носился, носился, носился. А в чём была мотивация написать такую книгу? Я ещё хорошо помню, от чего всё началось. Когда уже появился Лука, мне опыт проведённый понравился с Лукой. Я подумал, что я больше не хочу писать книжки о том, что сделали другие. Я хочу написать что-то от себя. Я сидел на диване, и вдруг мелькнуло словосочетание «Мёртвый лев».

И вот тогда вся концепция сразу выстроилась. Мертвый лев, то есть это метафора отношения к Дарвину современных критиков. С Дарвином они поспорить не могут, они пинают мертвого льва, потому что безопасно. И отсюда все уже начало, что называется, развертываться. То есть мне сразу стало понятно, что я хочу написать книгу не о Дарвине, естественно,

а о том, как идеи ученого и его образ восприятия потомков меняются, с чем это связано и как это можно связать с современными реалиями. Мотивации несколько. Первая мотивация самая простая – это именно дать ответ всем многочисленным.

Это мы зафиксировали. Да, анонимным комментатором, с которым у меня нет возможности каждому втолковать. Вторая мотивация – это, конечно, то, что я об этом много думал, складывал записи в папку на компьютере, что с этим надо делать. Ну и, наконец, мне хотелось уже для себя какие-то вопросы. То есть, когда накапливается очень много информации, первичнее надо сесть и создать из нее какую-то концепцию.

Я, конечно, мог бы сесть и написать научную монографию о том, как развивался дарвинизм. Ну, такие монографии есть, но я считаю, что темы, которые занимаются историки науки, я в том числе, они вообще жутко интересны. Их надо рассказывать не языком монографии, а именно языком, доступным широкой образованной публике. Поэтому мне захотелось сделать такой эксперимент, попробовать рассказать о серьезных вещах, причем достаточно оригинально отобранных, так, чтобы это было понятно всем.

Не знаю, честно сказать, после того, как Лука получил просветителя, я дал несколько интервью, понял, что, ну, что в этом-то, ну, дал и дал, то есть ничего не перевернулось, у меня нет, нет, пожалуй, тщеславия нет, но, конечно, хочется, чтобы, так сказать, о моих мыслях, о том, что меня самого волнует, знало как можно больше людей, то есть...

В каком-то смысле это не тщеславие, это, наверное, самореализация, я бы так лучше назвал. То есть мне нравится сам процесс, когда из огромного количества первичного материала рождается нечто такое вот стройное, структурное, ну как говорил...